— Я рада, что узнала правду о тебе, пока это не зашло так далеко!
— Правду? Какую правду?! Мы же говорим о неподтвержденных гипотезах.
— Ах вот так, да?! Скажи мне, Леонард, как же мы будем растить наших детей?!
— Я думаю мы подождем, пока они подрастут, и дадим им выбрать собственную теорию.
— Мы не можем позволять им выбирать, Леонард, они же дети!
— Ну и ну, с чужими людьми ты любезнее, чем с собственной семьёй.
— Чужие люди любят меня.
Теперь волчьи семьи маленькие, и то только зимой, а как волк кровь свежую почует — она ему в голову ударяет, древняя память просыпается, и мнится ему, что он — охотник, а за ним идет большой род. Вот тогда он и счастлив. Потому что за ним род.
Ты можешь не знать своих родителей, но твоя семья существует независимо от твоего знания или незнания. Ты можешь отдалиться от родственников, порвать с ними всякие отношения, но ты не вправе утверждать, что этих родственников у тебя нет.
Жалейте милых, коль сроднились с ними.
Сжились! Коль вы срослись уже в одно!…
Труднее нет, чем стать двоим родными.
Такое только раз один дано.
Не надо обижать их, дорожите
Привязанностью! Пусть тяжёлый быт
их не убьёт! Заботой окружите!
Прощайте их! Не помните обид.
Не обольщайтесь: дескать, век не прожит,
А женщинами полон шар земной!…
Никто, поверьте, заменить не сможет
Той,
Горько полюбившейся, одной…
Вообще-то родные — это бич божий, но они придают человеку известный вес.
Родни много, родных мало.
— Не говори о бабушке. Я не хочу о ней говорить. Не могу.
— Почему?
— Потому что… потому что я ничего не хочу чувствовать.
— Но мы должны о ней говорить. Мы не можем перестать её помнить или любить, лишь потому что это больно. Она никогда не переставала нас любить.
Я все понимаю: мы семья, а в семье важно, чтобы все говорили друг с другом, а если сдерживать эту болезненную грусть от утраты, то станет еще хуже. Но я не хочу говорить о том, что ее больше нет. Я могу рассказать о том, как она заставляла меня улыбаться.
Он мой брат. Он моё положительное влияние.