Единственным существом, которое продолжало любить меня и не боялось проявить свои чувства, была собака. Она, бедная, не знала, что я еврей и что евреев любить строго, вплоть до расстрела, возбраняется.
Ты мне насквозь родной, такой же страшно, жутко родной, как я сама, без всякого уюта, как горы. (Это не объяснение в любви, а объяснение в судьбе).
Если слёз ты не лил от обиды и зла,
Если с горя и боли не плакал ни разу,
Значит, ты не любил никого никогда,
Принимая любовь за красивую фразу.
Если кожу ты с рук никогда не срывал,
Если ссадин и крови не видел на теле,
Значит, ты не боролся, не рисковал,
Сам себя не познал на рискованном деле.
Если прожил ты жизнь для себя самого,
Схоронясь от забот в элегантной квартире,
Значит, жизнь ты прожил, не поняв ничего,
Значит, ты и не жил в этом сказочном мире.
Я не читаю много, но когда я действительно читаю, то читаю внимательно.
У меня нет времени, чтобы перевести то, что я понимаю, в форму разговора.
Я исчерпал все разговоры, когда мне было девять лет.
Я специально кажусь наивным и далеким от земной информации, потому что это единственный способ избежать пресыщенного отношения.
Всё, что я делаю – это внутренне, подсознательно, потому что вы не можете рационализировать духовность.
— Ты правда хочешь, чтобы мы были всё же на «ты»?
— Я хочу, чтобы мы были же-на-ты.
Он так и держал меня на руках. Держал и смотрел. Тихо, больно и трогательно. Изощренная казнь взглядом.
Всегда есть кто-то, кто смотрит на тебя, в то время, пока ты смотришь на кого-то другого.
Бывают случаи, когда дорогой вам человек говорит: «Не смотри на меня так», — а вы ему: «Не смотри на тебя как?» — хотя вам ещё как понятно, что именно за чувство вы пытаетесь скрыть.
Достаточно одного слова, чтобы все испортить, и одного взгляда, чтобы все вернуть.
Увидеть тебя и видеть,
и видеть тебя, и видеть,
и видеть, и вдруг решиться
поднять на тебя глаза…