Для русского человека, который воспитан на христианстве, приправленном Достоевским, страдать — любимейшее дело.
Бывает такое, что обратной стороной желания собственного счастья является желание страдания другому…
Я хочу, чтобы моя семья занялась чем-нибудь вместе. Чем-нибудь, что действительно заставило бы их страдать.
— Всех голодных собак всё равно не накормишь.
— Раз всех не накормишь, значит — именно поэтому, — надо покормить ту, какую можешь, — вот эту.
Это как со счастьем. Раз всем быть счастливыми все равно невозможно — значит, счастлив должен быть тот, кто сейчас может. Надо быть счастливым сегодня, сейчас, несмотря ни на что. Кто-то сказал, что не может быть рая, если есть ад. Якобы невозможно пребывать в раю, если знать, что где-то существует страдание. Ерунда… Настоящее наслаждение жизнью можно ощутить, только если пережито страдание. Что вот этой дворняге остатки нашего супа, ели бы она не подыхала с голоду?
И всегда так было: кому-то отрубают голову, а у двоих в толпе на площади перед эшафотом в это время первая любовь. Кто-то любуется живописным заходом солнца, а кто-то смотрит на этот же закат из-за решётки. И так всегда будет! Так и должно быть! И скольким бы десяткам или миллионам ни рубили голову — всё равно в это самое время у кого-то должна быть первая любовь.
Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает происходящее.
Здоровый человек не издевается над другими. Мучителем становится перенесший муки.
— Вы улыбаетесь, — сказал он, — И вы так спокойны? Почему вы не кричите?
— Я кричу, — возразил Гребер, — только вы не слышите.
Что собственно возмущает в страдании, так это не само страдание, а его бессмысленность.
Почему то, что составляет счастье человеку, должно вместе с тем быть источником его страданий?
Единственное средство от любви — это любовь…