Мои братья превосходят меня во всем — в бою, в танцах, в учености, но никто из них не сможет так красиво повалиться без чувств в грязь.
— Если честно, после всего, что было, ты относишься ко мне так, будто моё место за детским столиком.
— Сэм, я не буду извиняться за то, что защищаю тебя.
— Вот, значит, что ты делаешь, по-твоему?
— Помнишь, что случилось в последний раз, когда нам достались билеты в первом ряду на шоу Михаила и Люцифера? А я помню. Ты умер и попал в ад. И, видишь ли, в этот раз не Апокалипсис ищет нас, а мы — его. Мне плевать, что будет со мной, всегда так было. Но мне не плевать на то, что будет с моим братом.
— Дин, мы отправимся в это место и спасём Джека и маму. Вместе. И если что-то случится, мы справимся с этим вместе. А если мы умрём… то тоже вместе.
Что бы он ни натворил — он твой брат.
— Даже, если бы это заняло 20 лет или около того, я бы был в порядке.
— Еще 20 лет?! Я бы сошла с ума.
— Зная, что ты здесь за меня борешься, зная, что ты меня так любишь.
Я могу чувствовать, что ты мне брат, даже если между нами нет кровного родства.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я был сыном. И братом, как и ты. Младшим братом. Я очень любил своего старшего брата, практически боготворил. И как-то я пришёл к нему, и умолял встать на мою сторону. А Михаил отвернулся от меня, назвал выродком, монстром и в ад изверг меня. И всё лишь потому что я был другим, я жил своим умом.
Всю свою жизнь я был второй частью предложения, которое начиналось с тебя.
— Что значит братский поцелуй?
— Ну… братский.
— Стоккер не считает его братским.
— Если бы ты был там, ты бы увидел, насколько братским был этот поцелуй, и безусловно оценил бы его.
— Ну хорошо. Только можно в дальнейшем поменьше этого братского. Мне бы не хотелось, однажды войдя в спальню, стать свидетелем братско-сестринских отношений.
Однажды кто-нибудь должен напомнить нам, что, хотя между нами существуют политические и идеологические различия, вьетнамцы — наши братья, русские — наши братья, китайцы — наши братья; и однажды все мы сядем вместе за братским столом.
Как-то раз, пацанами еще были, он принял обличье змеи — ведь знает, я люблю змей. Ну я подхожу, беру её в руки… а он превращается снова в себя, и такой — «ЭТО Я!» — и пырнул меня. Нам было восемь.