Старость наступает тогда, когда начинаешь больше вспоминать, чем думать о будущем.
Когда я чую жжение в груди,
я вижу, как с другого края поля
Ко мне несется маленькая Оля
с истошным криком: «Деда-а-а, погоди-и…»
И я гожу, я все еще гожу,
и, кажется, стерплю любую муку,
Пока ту крохотную руку
в своей измученной руке еще держу.
Скандалов, как огня, она боится
Усталая стареющая мать…
Ссутулившись, всегда на помощь мчится,
Готова и встречать и провожать.
Её опека просто раздражает,
Её расспросы лишние порой.
Её невольно внуки обижают,
И дети повторяют дверь закрой!
И всем она участием мешает,
Ложится поздно и встает чуть свет.
Хлопочет, суетится, все решает,
Пытается все время дать совет. <…>
Но день настал… и в доме стало пусто,
Её тогда в больницу увезли.
Друг другу все в глаза смотрели грустно,
Когда бросали в яму горсть земли.
И каждый раз, когда не успевали
Перед работой чай себе согреть,
Невольно о старушке вспоминали,
Которую у них украла смерть.
Её расспросов всем недоставало,
И телефон предательски молчал.
И так её опеки не хватало,
И больше никого никто не ждал.
Все помнят, как крестила у порога,
Ходила воду в храме освятить.
И счастье для своих детей у Бога-
Так лишь она умела попросить!
И, кажется, была б она живая,
Хватило б для нее и слов, и чувств…
Как жаль, что понимаем лишь теряя,
Что мир без мам и холоден, и пуст.
Старая собака на пустое дерево не лает.
— Это всего лишь дурацкие ягоды. У-у, как страшно! Ох, пожалуйста, пожалуйста, уберите от меня эти ягоды!
Чудовище с любопытством взглянуло на мальчика.
— Как странно, — пробормотало оно. — Твои слова говорят мне, что ты боишься ягод, а твои поступки говорят об обратном.
— Ты стар, как сама земля, и ты никогда не слышал о сарказме?
Как человек может настолько постареть и так мало измениться?
Если попугайчики не поют, то это может быть по двум причинам: либо они старые, либо им грустно.
Старик, который любил птиц. Скамейка, подсохший хлеб и пёстрые голуби, воркующие о весне и доверчиво подходящие так близко, что можно рассмотреть в круглых глазах отражение парка и кусочек неба. Это всё, чем он владел, но большего он и не желал. Но как трогательно, как глубоко он любил эту резную скамейку, этих смешных неуклюжих птиц. Так может любить человек на излете жизни, человек, смирившийся с одиночеством, человек, у которого не осталось ничего, чем можно дорожить, что страшно однажды потерять. Когда-то давно он любил море, и сейчас шорох крыльев напоминал ему мягкий шёпот прибоя. Раскидав хлеб, он закрывал глаза и ему казалось, что он слышит крики чаек, и воздух пахнет солью, а он так молод, так счастлив, и вся жизнь ещё впереди, и лучшее обязательно случится. И тогда он обнимал слабыми, дрожащими руками свой крохотный мирок, далёкий от суеты города, рождённый на углу парка из тихой нежности и блеклых воспоминаний, и не хотел умирать. Когда ему стало плохо, когда приехала скорая и какие-то люди с ласковыми улыбками на равнодушных лицах увозили его, он плакал. Нет, не от боли, она привычна, она по сути своей пустяк. Но он плакал и пытался дотянуться до кармана, где еще лежали остатки хлеба, остатки его собственной жизни.
Судьбы актера и футболиста очень похожи. Пока играешь, ты всем нужен, тебя ценят. Не играешь, постарел — не нужен никому.
Только дороги могут отодвинуть старость. Когда всё время ездишь и ложишься спать, зная, что ночью тебя разбудит будильник, чтобы успеть на самолёт, который идёт чёрт знает куда и вообще чёрт знает зачем ты на нём летишь, тогда время замирает.